Август 1948 года навалился на Москву тяжелым, неподвижным зноем. Но здесь, в густом хвойном массиве Серебряного Бора, царил совершенно иной, прохладный микроклимат. Спецлечебница МГБ СССР напоминала вырубленный в лесу феодальный замок. Четыре сторожевые вышки с прожекторами ПВО по ночам крест-накрест исполосовывали мрак. На контрольно-пропускных пунктах дежурили отборные, проверенные офицеры внутренней охраны. Но именно здесь, прямо сейчас, совершалось идеальное преступление. В номенклатурном крыле, в палате номер шесть, задыхался человек...

Томка сидела на кухне и горько плакала. Внутри всё сжалось в тугой, колючий ком — так болит что-то живое, когда его сдавливают ледяными пальцами. Она давно так не плакала, с детства. Слёзы текли, не переставая — некрасиво, взахлёб, с хриплым выдохом, будто из груди выдирали остывшие угли. Казалось, они омывают не только лицо, но и душу — эту старую, потрескавшуюся, исцарапанную душу. Это состояние ей напомнило детство. Отец ушёл из семьи, когда Томе было лет пять. Она тогда ещё не понимала слова «навсегда»...