— Ты уже и тапочки свои притащила? — Ольга стояла в дверях тесной кухни, скрестив руки на груди. Ее голос, обычно ровный и холодный, сейчас подрагивал от плохо скрываемого изумления. Татьяна, сидевшая на колченогом табурете, даже не вздрогнула. Она медленно размешивала сахар в старой щербатой кружке, и звук металла о керамику в тишине пустой квартиры казался оглушительным. Рядом на полу действительно стояла объемная хозяйственная сумка, из которой стыдливо высовывался край махрового халата. — Не начинай, Оля...

— Ты что, опять ему суешь? Мама, я тебя спрашиваю, ты совсем рассудок потеряла? — Катя стояла в дверях тесной кухни, глядя, как Зинаида Петровна судорожно пытается спрятать под клеенку смятый конверт. — Я же видела! Не смей врать мне в глаза! Мать замерла, ее плечи поникли, а пальцы, исколотые и грубые от многолетнего труда, продолжали суетливо разглаживать край старой скатерти. На кухне пахло вареной капустой и дешевыми лекарствами — тот самый запах бедности, который Катя пыталась выветрить из своей жизни годами, вкалывая на двух работах...