Вспышки десятков фотокамер разорвали вечернюю темноту, сливаясь в единый ослепительный, пульсирующий стробоскоп. Бронированный «Майбах» плавно затормозил у красной ковровой дорожки, расстеленной перед монументальным зданием исторического особняка в центре столицы. Сквозь тонированное стекло Алина видела толпу журналистов, операторов и светских хроникеров, сдерживаемых плотным кордоном охраны. Они напоминали стаю голодных акул, почуявших каплю крови в воде. Воздух в салоне автомобиля казался тяжелым, выкачанным до вакуума...

1930 год. - Он до беды тебя доведет, дочка, - качал головой Иван Федорович, когда Прасковья вернулась домой и на её щеках румянец играл. - Бать, я люблю его, а он меня. О какой беде может быть речь? - Любишь... Ты, быть может, да. А он как мотылек - сел на очередной цветок? А, дочка? Прасковья вспыхнула, поняв о чем отец толкует. - Не садился он на мой цветок. Я не глупая, отец, и не гулящая какая-то. Я до свадьбы себя сберегу. - Мне остается только надеяться, что не сделаешь глупостей, - кивнул Иван Федорович...