Никита шёл по вечерним улицам и старался не думать о том, что его может ждать. Не думалось получалось плохо – мысли возвращались снова и снова, как назойливые мухи. Левый глаз ныл, под ним наливался синяк.... Он шёл, чуть наклонив голову, и пешеходы, встречавшиеся навстречу, старательно не смотрели на него – или он так думал, а может, им действительно было всё равно. Трудно сказать, что хуже. У него болело не только под глазом. Болело внутри, в груди – там была пустая, горячая дыра, и от каждого вдоха она как будто расширялась...

— Мам, зачем он нам? У нас что, своего сына мало? Наталья Сергеевна поставила на стол чугунок с картошкой и посмотрела на Егора. Сын сидел у окна, насупленный, руки скрещены на груди. Двенадцать лет, а упрямый, как отец. — Егорушка, я ведь тебе всё объясняла. Костя один на свете. Ему одиннадцать лет, и у него никого нет. — А мне какое дело? Пусть в детдоме и живёт. Там таких полно. — Таких, — повторила Наталья с горечью. — Он человек, Егор. Не «такой». Егор отвернулся к окну. За стеклом шумела весенняя тайга...