Нашивку с отрядной эмблемой Стас пришил Ромке сам — криво, суровой ниткой, послюнив конец, — и хлопнул по плечу: «Всё, теперь ты наш». И у Ромки как гора с плеч свалилась. Две недели он тут был никем. Приехал в лагерь один, без единого знакомого лица, — мать взяла путёвку по работе, дёшево, а что сын никого не знает, так «подружишься, дело нехитрое». Дело оказалось хитрое. Все давно перезнакомились, сбились в стайки, а Ромка ходил сбоку, как чужой на празднике, и вечерами утыкался лицом в стенку, чтоб соседи по палате не видели, как ему тошно и как тянет домой...

В четвёртом классе Наташа Кирсанова ещё не умела отличать смешное от жестокого. Её любили взрослые. Учительница называла её Наташенькой, девочки хотели сидеть с ней за одной партой, мальчики то дразнили, то пытались носить её портфель. У Наташи были ровные косы, красивое пальто, пенал с блестящими наклейками и отец, который мог появиться в школе посреди дня, если дочь забыла форму на физкультуру или сказала утром, что у неё болит горло. Отец был большой, широкоплечий, с быстрым сердитым взглядом...