Лёва положил телефон на прилавок, прямо между весами и ящиком с последними помидорами, и развернул его экраном ко мне. — Мам, только сразу не говори «нет». Сначала посмотри. Было без двадцати восемь, пятница. Я снимала с витрины зелень, которую завтра уже никто не купит, и прикидывала, сколько придётся списать. Укроп в конце октября брали плохо, а возила я его из заречных теплиц почти по цене мяса. — Сорок километров от нас, — торопился Лёва. — Тридцать соток, скважина, свет, крышу перекрывали пять лет назад...

Скорбь это привилегия сытых людей. Когда у тебя на банковском счету лежит финансовая подушка безопасности, ты можешь позволить себе красивое, кинематографичное горе. Ты можешь закрыться в спальне с темными шторами, пить вино из хрустального бокала, рыдать на шелковых подушках и не отвечать на звонки. Твое горе уважают. Но когда ты просыпаешься на грязном матрасе в промерзшей коммуналке, а рядом кашляет твой голодный ребенок, у тебя нет права на скорбь. Нищета отнимает у женщины даже возможность нормально оплакать своего любимого человека...