Почему спустя столетие после рождения Джона Фаулза мы всё еще чувствуем себя бабочками, приколотыми булавкой к его текстам? Можно ли простить автору то, что он превращает читателя в участника жестокого психологического эксперимента? И как затворник, презиравший славу, стал главным этическим компасом для тех, кто ищет выход из цифрового тупика? Апрель 2026 года возвращает нас к «поколению 1926-го» — великим свидетелям века, чьё детство пришлось на Великую депрессию, а юность была обожжена Второй мировой войной...

Я не создал лабиринт, и не нашел его первым. Я просто получил его сразу готовый к употреблению, как обед, который надо только разогреть в микроволновке. Понятия не имею, откуда он взялся, кто его построил и был ли вообще у него создатель. Все, что я знаю, это как использовать его, что бы войти в другой мир. И что бы вернуться обратно, если будет такое желание. Лабиринт в моей семье никогда не обсуждали, никто даже ни разу не упомянул его в разговорах. Отец всегда становился болтливым, когда выпивал лишнего, и мог часами не закрывать рот, рассказывать байки о своей жизни...