– Алён, я не ослышался? – Глеб отодвинул чашку с недопитым латте так резко, что немного пролил на блюдце, и уставился на неё поверх очков в тонкой золотистой оправе. – Ты серьёзно сейчас говоришь? Беременна? От меня? Алёна спокойно смотрела, как он занервничал. Ей даже немного смешно стало от того, как быстро слетела с него уверенная в себе оболочка сорокапятилетнего успешного архитектора, обнажив растерянного мальчишку, который совершенно не знает, куда девать руки и как строить фразы. – От тебя, Глеб, от тебя, – она отпила свой капучино...

Томка сидела на кухне и горько плакала. Внутри всё сжалось в тугой, колючий ком — так болит что-то живое, когда его сдавливают ледяными пальцами. Она давно так не плакала, с детства. Слёзы текли, не переставая — некрасиво, взахлёб, с хриплым выдохом, будто из груди выдирали остывшие угли. Казалось, они омывают не только лицо, но и душу — эту старую, потрескавшуюся, исцарапанную душу. Это состояние ей напомнило детство. Отец ушёл из семьи, когда Томе было лет пять. Она тогда ещё не понимала слова «навсегда»...