— Я продал свой старый гараж! — радостно объявил Павел Игнатьевич с порога, даже не расстегнув мокрую от октябрьского дождя куртку. — Всё, эпоха ушла! Теперь заживём как белые люди. — Поздравляю, пап, — отозвался мой муж Костя, выглядывая из кухни с половником в руке. — И сколько дали за твою историческую ценность? — Триста пятьдесят тысяч! — Свёкор поднял вверх указательный палец, словно сообщал нам курс золота на лондонской бирже. — Наличными! Прямо у нотариуса пересчитали, купюра к купюре. Я им...

— Танька, открой... Это я. Не узнала, что ли? Пусти, ради Христа, я замерзаю... — хриплый, захлёбывающийся кашель разорвал тишину лестничной клетки, заставив содрогнуться тяжёлую металлическую дверь. Татьяна Николаевна замерла в прихожей с пакетом свежих продуктов в руках. Пальцы в тонких кожаных перчатках непроизвольно сжались. Голос за дверью был глухим, сиплым, надтреснутым, но интонации — знакомые до боли в сердце — она не спутала бы ни с чем на свете. Она медленно опустила пакет на обувную тумбу, подошла к двери и посмотрела в глазок...