Десять совершенно чужих мне людей сидели за моим дубовым садовым столом и пили из моих хрустальных бокалов, которые я берегла тридцать лет. На веранде пахло дешевым древесным углем, пережаренной свининой и кислым разливным пивом. По гравийной дорожке, которую мой покойный муж Михаил собственноручно выкладывал речным камнем, бе беспечно катались пустые пластиковые бутылки. Из портативной колонки, выставленной прямо на перила, с надрывом хрипел низкопробный шансон. Я стояла в тени застекленной террасы и смотрела на то, что еще утром было моим домом...

Лена стояла посреди гостиной, и в груди её разрасталось такое огромное, тёплое чувство, что казалось, сейчас распахнутся ребра, и оно вылетит наружу стаей светлячков. Четыре года. Четыре долгих года они с Владом шли к этому дню, – каждый рубль был на счету, каждая минута свободного времени уходила на подработки. Они снимали крошечную однушку на окраине, где окна выходили на глухую кирпичную стену завода, и даже летом в комнату заглядывал лишь бледный свет, а хозяйский диван, доставшийся в довесок к аренде, помнил, кажется, ещё царские времена...