Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль...

Столица обрушилась на Катю какофонией звуков и пронизывающим до костей сквозняком. В этот город шальных состояний и чужого страха Катя привезла лишь облезлый саквояж из искусственной кожи да дикую жажду зацепиться за жизнь. Ею двигали не возвышенные иллюзии, а панический, леденящий душу ужас. Она бежала от участи собственной матери, которая методично сгорала на двух ставках ради куска хлеба. Наблюдая, как беспросветная нужда сжирает человеческое достоинство, Катя твердо решила вырваться и стать адвокатом...