На Южном Урале, где степи тянутся до самого горизонта, а зимой поля укрывает ровный снежный покров, в одном колхозе Новый год встречали шумно и по-своему, по-деревенски. Не с шампанским и мандаринами, как в больших городах, а с крепким чаем из огромного самовара, с пирогами, которые пекли всем женским составом, и с разговорами, что тянулись далеко за полночь. Но в тот год, в середине семидесятых, праздник запомнился не песнями и не хороводами, а историей, которую потом шептались пересказывать только по большим поводам — и то оглядываясь, будто кто-то мог услышать и осудить...

Бетонные ребра «Ростка» — исполинского скелета заброшенного завода — по ночам стонут особенно тоскливо. Ветер, запутавшись в переплетении ржавых ферм и оборванных кабелей, выводит заунывную симфонию мертвого города. Мы привыкли к этому вою. Привыкли к рыку слепых псов на окраинах и треску счетчика Гейгера. Но есть звук, от которого леденеет нутро даже у самых прожженных ветеранов. Ровно в три часа ночи, когда Зона замирает в самой глубокой точке своего неестественного сна, приходит он. Сначала воздух становится густым, тяжелым, словно перед Выбросом...