Его звали Игнатий Захарович Верещагин, 47 лет, из которых двадцать он отдал службе в местах, о которых до сих пор нельзя говорить вслух. Разведывательная рота, командировки без обратного адреса, ордена, которые он ни разу не надевал. А теперь — вагончик на выезде из города, по трассе, уходящей на север, в темноту и холод. Заправочная станция на отшибе: три колонки, одинокий фонарь и будка оператора, в которой зимой изо рта шел пар. Была глухая промозглая осень, такая, когда небо висит низко, словно крыша над головой, а ветер лезет в любую щель, как вор...

Я не подписала его документы. В гробовой тишине пустого кабинета звук моих часов на стене казался оглушительным, как удары метронома. Тик. Так. Ровно шестьдесят минут до того, как моя жизнь превратится в руины. Когда ручка Parker с серебряным пером легла на плотный, пахнущий дорогой типографской краской лист соглашения, мои пальцы внезапно отказались сжиматься. Я просто смотрела на эту безупречно составленную бумагу. На строчки, которые должны были лишить меня всего — имени, дела, гордости — в обмен на призрачную «милость» человека, у которого этой милости никогда не было...