Его звали Игнатий Захарович Верещагин, 47 лет, из которых двадцать он отдал службе в местах, о которых до сих пор нельзя говорить вслух. Разведывательная рота, командировки без обратного адреса, ордена, которые он ни разу не надевал. А теперь — вагончик на выезде из города, по трассе, уходящей на север, в темноту и холод. Заправочная станция на отшибе: три колонки, одинокий фонарь и будка оператора, в которой зимой изо рта шел пар. Была глухая промозглая осень, такая, когда небо висит низко, словно крыша над головой, а ветер лезет в любую щель, как вор...

Откуда будет свет фар, куда можно отвезти человека, чтобы остальные не видели, старая работа. Тело само раскладывало местность на сектора, Дрозд показывал пальцами, я кивал, мы понимали друг друга без слов. Как тогда? Уходили затемно, той же тропой. У машины Дрозд остановился. «Грач, — сказал он, — ты понимаешь, что обратной дороги не будет?» «Сделаем, назад не отыграешь». «У Сереги обратной дороги тоже не было, — сказал я, — когда они к нему ночью пришли». Дрозд кивнул, сел в машину, больше мы об этом не говорили...