Цыренов не ответил сразу. Лезвие мерно ходило по камню. Вперед, назад, вперед. — Коня выведу, — сказал он наконец. — Мой конь стоит у отца. Гнедой, маленький, крепкий. Три года не видел. Конь, наверное, забыл. — Конь не забудет. — Может, может, нет. Выведу, поглажу морду. Поеду на сопку. Оттуда степь видно далеко. Стою, смотрю. Все. — И больше ничего? А что еще? Вершинин усмехнулся. Он сам не знал, что будет делать в Москве, когда кончится война. Вернуться к жене, если она... Впрочем, не о том. А Цыренов знал ровно...

Галина согласилась на всё, что требовал муж, и сама назвала нотариуса, у которого предложила подписать бумаги. Он пришёл с новой женой, уверенный в победе. Хватило одной фразы, чтобы они перестали улыбаться. Галина достала с антресоли синюю папку с резинкой и положила на кухонный стол. Папку она не открывала четырнадцать лет. Резинка высохла и потрескалась, как старая кожа. Галина сдвинула её пальцем, и та рассыпалась на два куска, один упал на пол. Она не стала поднимать. - Мам, ты чего в такую рань? - Вера стояла в дверях, в футболке до колен, с растрёпанной косой...