Молодой, откликавшийся на кличку Штык, сидел в остове полузатопленного траулера, сжимая в руках пластиковый корпус. Это был «Сварог». Не тот массовый «Велес», которым светили каждый куст новички, и даже не армейский «Медведь». Это был тяжелый, угловатый прототип с потертой маркировкой завода «Юпитер». Штык выменял его у мертвого диггера в Припяти, отдав за железку почти весь свой боезапас и аптечки. Продавец не соврал. «Сварог» не просто пищал на аномалии. Его экран, обычно залитый ровной изумрудной пеленой, вдруг мигнул, и в центре возникла пульсирующая красная точка...

Мое сознание — это разбитое зеркало, лежащее в радиоактивной луже. Каждый раз, когда я пытаюсь сфокусироваться, оно раскалывается на тысячу острых осколков. Я помню руки. Не свои — чужие. Они держат меня за плечи, когда тащат сквозь «Кисель». Жижа пузырится на моих берцах, подошвы уже давно растворились, и я чувствую, как кислота жрет кости ступней. Но боли нет. Боль — это привилегия живых. Мне осталась только память. Память бьет вспышками, как стробоскоп слепой собаки. Вспышка. Тепло. Чугунная сковорода, шипящее масло...