Запах гари въелся в кожу так глубоко, что казалось, даже морщины на руках Марьи Степановны теперь пахли горелой сосной и несбывшимися надеждами. Она стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на то, что осталось от дела всей жизни её покойного мужа, Ивана. На месте бани — той самой, где пахло душистой полынью и медом, где Иван когда-то сделал ей предложение, где выросли их дети — теперь чернел безобразный остов. Угли еще подергивались серым налетом, словно издевательски подмигивая старухе...

Бабка Валерку не любила, не признавала. -Не наш он, не наш, -говорила Анна Фёдоровна в магазине бабам. -Нюр, да как не ваш, ну, ты глянь, вылитый твой Васька. -Не могу я бабоньки, я умом -то понимаю, что Василия сын, а сердцем нет. Вот от дочери, то да, внуки. А от сына не могу принять. Да и растёт не с нами. Хоть и вроде как бегает, лопочет там что-то, баба, баба. а вот не могу Как гляну, ну Супоневская порода, не моё не родное. -А оно ведь взаправду так, бабоньки, - говорит другая женщина....