Я стояла в кухне, и мне казалось, будто время на секунду застыло — так бывает, когда слышишь что-то настолько нелепое, что мозг отказывается принимать это всерьёз. За окном июньский вечер наливался густой, тягучей жарой: воздух стал плотным, как сироп, и пах разогретым асфальтом и цветущей липой. Во дворе шумели старые тополя, где-то внизу смеялись дети, а в гостиной тихо бубнил телевизор. Всё было таким привычным, таким своим, что слова мужа прозвучали как чужой язык, случайно вклинившийся в родной, понятный мир...

— Я уже решила, кто будет жить в твоей квартире, так что давай без этих твоих сцен, лишних вопросов и неуместного эгоизма, — припечатала моя бывшая свекровь. Она перешагнула через порог и привычным, сугубо хозяйским жестом поправила носком лакированной туфли мой придверный коврик. Антонина Львовна прошествовала в коридор с грацией и непробиваемой самоуверенностью важной барыни, которая точно знает, чей это курорт, чьи это шезлонги и кто именно из отдыхающих обязан кормить её хлебным мякишем. За её величественной, обтянутой бордовым кардиганом спиной топталась незнакомая мне женщина...