Стоял май 1909 года. Господин в сюртуке бутылочного цвета вышел на балкон особняка на Николаевской (ныне Фрунзе, 41), взглянул на пыльную улицу и негромко сказал даме, что сидела в кресле-качалке: «Всё тлен, душа моя. И город этот — тлен, и мы с вами». Дама кивнула. Она читала Бодлера и знала, что возражать неприлично. В сумерках гостиной мерцал хрустальный графин с чем-то, что пахло анисом и горьким миндалём. Мы привыкли думать, что декаданс — это парижская болезнь. Что бледные юноши с бокалами...