— Ну и стужа нынче, Петрович, — прошамкал дед Захар, и голос его, глухой и дребезжащий, казалось, тут же замерзал в воздухе, превращаясь в крошечные ледяные иголки. — Аж птицы на лету стынут. Вон, намедни синичка у меня на крыльце упала — камнем вниз. Я поднял, а она уже как стеклянная. Звенит, если пальцем щелкнуть. Захар сильнее закутался в свой драный овчинный воротник, который помнил еще, наверное, времена коллективизации. Лицо деда, красное, обветренное, скрывалось в облаке пара. — Гляди, — он указал узловатым пальцем в сторону покосившегося плетня...