Чтобы не вырывалась, руки ей обмотали полотенцем. Мамке Агафье велели глаз на спускать. А по лицу девушки градом текли слезы. Ее стыд никого не беспокоил, потому что для Ефимьи теперь все было в прошлом. Пора ей смириться и принять свою горькую участь. Ее глаза долго оставались мокрыми: пока снова расплетали длинные густые волосы, пока служанки раздевали Ефимью. Без всякого почтения снимали с девушки бархатную шубку, а потом и расшитое золотом платье. Когда дело дошло до рубашки, Ефимья отчаянно дернулась...

Пустые места, следы на полу, царапины на столах, пыльные прямоугольники на чердаке, сдвинутые коробки в кладовке. Снимала спокойно, методично,без дрожи в руках. Дрожь ушла. Осталась только та самая ледяная ясность. Которая приходит, когда ты наконец видишь правду и понимаешь, что отвернуться от неё уже не получится. Из маминого дома Ева уехала не домой. Она ехала по просёлочной дороге, мимо заборов и покосившихся столбов. В голове у неё работал не тот механизм, который отвечает за слёзы и крик. А другой – холодный, точный, как часовой...