От нашего дома осталась лишь чёрная яма, да печная труба торчала одна, словно надгробие. А у самой двери лежала она, моя Устинья. Кто-то пришёл ночью, сделал своё чёрное дело и ушёл, слушая из ельника, как горит наш дом. Меня в ту ночь дома не было, я бумаги в район возил, те самые, где расписал, кто ворует мой лес. Кедрач вековой сводят под корень ночью, без билета, а под липовой санитарной рубкой стояли три подписи больших людей. Спалят кордон, и я в тех бумагах задохнусь, как она в дыму, но они не знали, кого разбудили...