Три удара. Не громких. Глухих, неспешных, будто кто-то стучал не кулаком, а костяшкой пальца, и стучал изнутри, из темноты, из-под двери, которую накануне вечером отец запер новым замком. Дуня лежала на спине и не шевелилась. Спала она в августе на крыльце, на старом тулупе, расстеленном поверх досок, потому что в избе от печи и чужого дыхания было не продохнуть. Над ней висело небо, чёрное, высокое, густо засеянное звёздами, и полоса Млечного Пути уходила через двор к гумну, как дорога, по которой никто не ходит...