Существует соблазн — и соблазн этот глубоко укоренен в самом строе новоевропейского сознания — мыслить жанр нуара как исключительное порождение двадцатого столетия, как крик души, вырвавшийся из задымленных подворотен Лос-Анджелеса и Чикаго, как эстетическую реакцию на травму мировых войн и крушение буржуазного оптимизма. Но соблазн этот ложен. Истина же, открывающаяся при строгом феноменологическом вглядывании в сущность нуара, состоит в том, что нуар не есть исторически ограниченное явление; он...