Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

– Подпиши вот тут, – Геннадий положил бумаги на тумбочку рядом с капельницей. Я посмотрела на него. Чисто выбрит, рубашка новая, пахнет чужими духами. Пришёл в больницу не с апельсинами – с документами. – Что это? – Согласие на продажу дачи. Мне нужен первый взнос на квартиру. Мамина дача. Шесть соток в Толмачёво, где я в детстве бегала босиком по росе. Мама оставила её мне, когда уехала к сестре в Калугу. Двенадцать лет я берегла каждое дерево, каждую грядку. А он стоял и ждал подпись. Тридцать семь лет вместе...