Лён Тоня мяла на задворках, у поленницы, где ветер тянул вдоль стены и уносил кострику в огород, а не в лицо. Мялка была отцова, тяжёлая, с выщербленным зубом, и горсть под ней хрустела сухо и коротко. Тоня перехватывала пучок, поворачивала, била снова, отряхивала. Кострика сыпалась на подстеленную дерюгу, волокно оставалось в руке — серое, длинное, живое. Октябрь стоял сухой. Лён вылежался хорошо, и трепать его было легко. Из сеней вышел Пашка, постоял, поглядел. — Тонь. Мамка сказала — иди есть...