Я лёг в тот вечер раньше обычного – устал после подвала, где перебирал картошку, – и уже почти заснул, когда услышал Инну. Через стену. Она смеялась, и этот смех я узнал бы из тысячи: так она смеялась только тогда, когда ей было по-настоящему хорошо. Я открыл глаза и уставился в потолок. В нашей панельной девятиэтажке слышимость такая, что я знаю, когда у Эдуарда работает стиральная машина, а когда он смотрит футбол. Но сейчас я слышал не стиральную машину и не футбол. Я слышал свою жену. Она говорила...