Январь в тот год выдался на диво лютым, трескучим, пробирающим до самых костей. Снега намело столько, что избы деревенские, казалось, по самые почерневшие крыши увязли в пухлой, искрящейся под лунной стужей перине...

Октябрьский ветер выл по-волчьи, пробирая до самых костей, забираясь под худую, не по размеру большую серую фуфайку. Тоня шла по раскисшей, изувеченной осенней распутицей деревенской дороге, с трудом вытаскивая обутые в кирзовые сапоги ноги из густой, чавкающей грязи. Небо над глухим сибирским селом висело низко — серое, тяжелое, словно нестираная дерюга, пропитанная ледяной влагой. Но тяжелее всего неба, тяжелее пудовых сапог и злого ветра была холщовая сумка, висевшая на Тонином плече. Широкий ремень давно натер ключицу до кровавых мозолей, въелся в тело так, что к вечеру рука отнималась...