Я положила трубку и ещё раз перечитала записку. Её подсунула под дверь соседка снизу. На тетрадном листе в клетку круглым старательным почерком было написано: 'Убедительная просьба не ходить по квартире с 14 до 16 часов. У меня послеобеденный отдых. Стук ваших каблуков мешает'. Сначала я даже не поняла, о каких каблуках речь. Дома я хожу в мягких тапках без задника, покупаю их на рынке в одном и том же ларьке уже несколько лет. Подошва у них мягкая, стучать она не может при всём желании. Я вообще человек тихий: телевизор включаю на минимальную громкость, радио не слушаю, гостей не держу...

Марина не задала мне ни одного вопроса. Она просто положила на стол конверт и сказала: «Посмотрите мою карту. Мне нужно понять, правда ли это». Конверт был старый. Пожелтевший, с мятыми краями, без подписи. Внутри лежала фотография из роддома и записка на тетрадном листе. Почерк дрожащий, буквы наползают друг на друга. Я не сразу стала читать. Сначала посмотрела на Марину. Ей сорок два. Тёмные круги, сжатые губы, пальцы сцеплены так, будто она держится за что-то невидимое. Она не плакала. Но было видно, что внутри уже всё перевёрнуто...

Вера Сергеевна стояла в очереди на кассе с полной корзиной, когда муж сказал в трубку таким голосом, каким сообщают о покойнике: — Верунь, ты только не пугайся. — Что случилось? — Да ничего не случилось. Люся приехала. — Какая Люся? — Ну сестра моя. Людмила. Вера поставила корзину на пол. Люсю она видела последний раз лет пять назад, на похоронах свекрови, и та сказала ей тогда ровно одну фразу: «Вер, ты пирожки принесла? А то поминки без пирожков — не поминки». — Надолго? — Да на пару недель всего...