Кисель в графине загустел. За окном стояла та екатеринбургская жара, когда асфальт на Малышева пузырится, а в подъезде красят перила чем-то, чем красят днища кораблей, и запах доходит до пятого этажа. Сорок дней по тёте Вале собрались у матери на Уралмаше. Народу — человек двенадцать. Помянули, поговорили, вспомнили, как Валентина Петровна в девяносто восьмом отстояла свою премию у всего отдела. Перешли к чаю. И тогда Тамара Ивановна поставила чашку, обвела стол взглядом и сказала громко, чтобы слышали в углу: — Ну вот и хорошо, что квартира в семье осталась...

Вечером они с Сенцовым сидели в гараже «Борового» при керосиновой лампе, потому что свет опять вырубили. И Лапшин, морщась от язвенной рези, разложил на верстаке все, что имел. — Смотри, — сказал он, — дело о растрате на тебе. Это их слабина. Они сами его слепили, а значит, где-то есть концы. Накладные, по которым лес ушел налево, талоны на солярку, ведомости. Скворцов не мог не наследить. Жадный, а жадные всегда наследят. Если мы найдем документ, который свяжет украденный со склада лес с Рыковым, у нас будет чем снять с тебя растрату, прижать Скворцова и вывести первую нитку к банде...