Спросим себя с самого начала — и спросим с той предельной, почти невыносимой серьезностью, которой требует от нас сам предмет: что, собственно, происходит с красотой в тот самый момент, когда она окончательно отрывается от своего природного, естественного, бытийного корня и становится чистой валютой, знаком, симулякром в бесконечном обороте образов? Какова онтологическая судьба юности и невинности, когда они попадают не просто в мир, одержимый потреблением, но в мир, где само потребление уже давно...