Существует расхожее убеждение, что истина в кинематографе открывается зрителю в кульминационный момент повествования — в той точке сюжета, где спадают все маски, разоблачаются все злодеи и восстанавливается, пусть на мгновение, попранный порядок. Но что, если подлинное откровение совершается не в апогее драматического напряжения, а в тот момент, который мы привыкли считать периферийным, необязательным, почти техническим, — в момент, когда на экране бегут финальные титры? Что, если именно там, в...