Там, где угасает свет прожектора, загорается иной, внутренний, сумрачный свет, и в его беспощадных лучах всякая плоть оказывается лишь тенью, а всякая страсть — лишь предлогом для последнего, невыразимого в слове, но явленного в жесте, интеллектуального самообнажения. Когда речь заходит о кинематографе как о форме мышления, мы невольно впадаем в ересь психологизма или, что хуже, в пустую описательность факта. Мы говорим о сценарии, об актерской игре, о влияниях, но упускаем главное — то перводвижение смысла, которое превращает набор целлулоидных кадров в живой, пульсирующий эйдос...