Как-то в советской школе мы проходили «Мцыри». Кусок из бессмертной поэмы дали заучить наизусть. Это был очень сильный кусок. Там, где Мцыри убивает попутавшего барса (к счастью, статьи за браконьерство тогда еще не было, иначе великая поэма тут же и закончилась, а Мцыри с гор Кавказа переехал на всё казенное). Мама вообще считала, что это самый сильный кусок во всем Лермонтове, включая Пушкина и всю беллетристику. Она обожала «Мцыри» и декламировала наизусть с любого места. Разбуди ночью, кинь ей строчку, и бесплатно прослушаешь чё там было дальше. А с этим кровожадным куском мама и вовсе вероломно вторгалась в театральный вуз. Там едва отбились, посоветовали ей попробовать себя в цирке. А лучше сурдопереводчиком для глухо-слепых, потому что зрячие помирали бы со смеху, или со страха – столько пантомимы и экспрессии мама привнесла в побоище. Что ж, во многих погиб артист. Кроме мамы... В ней он не унывал, а с годами только заматерел… Общеизвестно, что всякая информация легче усваивается с утра. А еще лучше спросонья, рассудила мама. Что ж, какая-то логика тут проглядывала. Сродни иезуитской, сдается… До «Мцыри», как все дети из благополучных семей я просыпался по будильнику: зевал, вяло проклинал жизнь, почесывался. Теперь же с меня сдергивали одеяло, хватали за утлые плечи и с пугающими гримасами, горячо шпарили: «Но в горло я успел воткнуть и там два раза провернуть мое оружье! Он завыл! У-у-у!...» – страшно взвывала мама, и далее по тексту. Другой бы просто обхезался, но мы были порядочно знакомы, – я всего-то пару раз заплакал, решив, что наконец-то началась ядерная война и, кажется, наши проигрывают... Человек ко всему привыкает, знаете. Вскоре, мало соображая спросонья, я прилежно долбил следом за родительницей: «Но враг мой стал изнемогать, метаться, медленней дышать… Фух-фух…» – наглядно показывал я откровенно заебавшегося барса (это было несложно, а «Мцыри», несомненно, трагедия, осознал я…). Так я выучил всё «Мцыри». И совсем незаметно для себя, как казалось маме (а просто я не мог дать сдачи...). Она ликовала, и уже довольно потирала руки. Не знаю, на что бы мы набросились теперь (подозреваю весь рулон обоев «Онегина»...). К счастью, вскоре после декламации отрывка с барсом, училка после родительского собрания, мягко поинтересовалась у мамы домашней психологической обстановкой вокруг меня. Поскольку читал я с теми дьявольскими ужимками и интонациями, кои не мог не усвоить. Спросонья-то, да со страху, оно знаешь, как схватывается, пиздец… Вообще, я-то считаю, учить стихи глупо. Куда приятнее перечитать и насладиться как в первый раз, нежели годами держать их в башке, где они несколько эмоционально «выцветают». А. Болдырев