Февраль в тот год выдался лютым. Стужа вгрызалась в щели старого бревенчатого дома, а метель завывала в печной трубе, будто голодный волк. Марья стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как серая мгла поглощает тропинку к колодцу. В доме пахло кислыми щами, застарелым махорочным дымом и чем-то еще — невыносимо душным, идущим от лени и неуважения. — Машка! — донесся из горницы зычный, надтреснутый голос свекра, Савелия Петровича. — Чего застыла, истукан? Поди, подкинь дровишек, зябну я! Марья не шелохнулась...