Вероника отлично помнила тот августовский вечер. Она стояла в прихожей своей съёмной квартиры, прижимая плечом телефон к уху, и слушала, как на том конце провода надрывается младший братишка. Ему только-только исполнилось четыре, и он никак не мог взять в толк, почему Ника больше не живёт в соседней комнате и не читает ему на ночь про глупого лисёнка, который всё время путал следы. Она выслушала сбивчивые жалобы, перемежаемые всхлипами, пообещала приехать в субботу с раскрасками и новыми фломастерами...

Письмо пришло на исходе февраля, когда мороз уже не трещал, а выл по-волчьи в печных трубах. Меланья развернула мятый листок, и строчки прыгнули в глаза, как чужие дети с чужого порога: «Я скоро помру, а Ванюшка один останется. Вы ему теперь — единственная родная душа на всем белом свете…» Она смяла бумагу, швырнула в угол и простояла так до темноты. А утром надела тулуп и пошла в Ключи — пешком, через поле, не зная еще, что обратно вернется не одна. Меланья вышла на крыльцо, плотнее запахивая пуховый платок...