Дед Матвей начал готовиться к смерти сразу после новогодних праздников, в канун Крещения. Он не болел. В свои восемьдесят два он колол дрова так, что березовые чурки разлетались со свистом, и ел за двоих. Но однажды утром он просто пошел в мастерскую, выбрал лучшие сосновые доски, которые сушил на сквозняке лет десять, и начал пилить. — Зачем, деда? Рано ведь, — спросил я, глядя на гору опилок. — Пора, внучок, — буркнул он, прищурив глаз и проверяя ровность доски. — Земля стынет. И мне пора о доме подумать...