Она не могла пошевелиться уже три года. Не могла сказать ни слова. Но каждую секунду слышала, как бьётся сердце её сына — в старых карманных часах. И пока они тикали, она знала: он жив. А значит, стоит терпеть и эту боль, и голод, и бесконечную зиму. Тишина в избе стояла такая, что даже собственное дыхание казалось чужим… Тишина в избе стояла такая, что даже собственное дыхание казалось чужим. Марфа слышала его всегда — это сиплое, надсадное «вдох-выдох», словно воздух продирался сквозь вату. Уже...