— Не ходи по центральной улице, Захар, — тихо, почти шёпотом произнесла пожилая соседка, нервно придерживая скрипнувшую деревянную калитку и пугливо озираясь по сторонам. — Люди разное шепчут. Судачат, будто ты теперь человек пропащий, чужой для наших мест. — Я домой вернулся, тётя Поля, — с тяжёлым, глубоким вздохом отозвался мужчина, поправляя лямку старого выцветшего рюкзака на широком плече. — Каким бы я ни был, это моя родная земля. Здесь я вырос. — Земля-то, может, и помнит твои шаги, да только людские сердца давно льдом покрылись...

— Послушай меня, Егор, не стоит тебе туда ехать, ох не стоит, — тяжело вздохнула Пелагея Кузьминична, поправляя съехавший на плечи пуховый платок. — Двадцать лет изба пустует. Как сгинул Аристарх со своими, так никто порог и не переступал. Дурное это место. Не буди дом, слышишь? И к колодцу старому не подходи. — Мне теперь, Пелагея Кузьминична, всякое место одинаково, — тихо, но твердо ответил Егор, глядя куда-то поверх старушечьей головы, туда, где за околицей начиналась бескрайняя тайга. — Тишина мне нужна...