Степан Гордеев очнулся от запаха гари. Не от печного дыма — к тому за сорок лет, прожитых в станице, привыкаешь, он становится частью жизни, почти родным. Этот был иным — горьким, жирным, с холодком беды, заползающим под кожу. Так горит солома, щедро политая керосином. Так занимаются дома, когда пощады не будет. Он вскочил с лавки, где задремал, даже не раздеваясь. Третьи сутки спал в сапогах, словно чуял, что поднимать людей придется в секунду. Марфа уже стояла у окна, прижимая кулак к губам, будто пыталась затолкать обратно рвущийся наружу крик...