Степан Ильич Гордеев сорок лет строил дома, а на пенсии перепутал дверь. В доме культуры было три одинаковых коридора и ни одной понятной таблички. Шахматный клуб, как сказала вахтёрша, «на втором, направо, где тихо». Степан Ильич поднялся на второй, свернул направо и открыл дверь, за которой было тихо. Тихо было потому, что двенадцать женщин набирали воздух. У рояля стояла худая дама в тёмно-синем костюме с карандашом в руке. Она обернулась на скрип двери, окинула Степана Ильича взглядом с головы до ботинок и не дала ему вставить ни слова...

Степан Гордеев очнулся от запаха гари. Не от печного дыма — к тому за сорок лет, прожитых в станице, привыкаешь, он становится частью жизни, почти родным. Этот был иным — горьким, жирным, с холодком беды, заползающим под кожу. Так горит солома, щедро политая керосином. Так занимаются дома, когда пощады не будет. Он вскочил с лавки, где задремал, даже не раздеваясь. Третьи сутки спал в сапогах, словно чуял, что поднимать людей придется в секунду. Марфа уже стояла у окна, прижимая кулак к губам, будто пыталась затолкать обратно рвущийся наружу крик...