За окном шумел старый московский двор – дворник шаркал метлой по асфальту, на скамейках, как вечные стражи, сидели пенсионерки, перебирая свежие сплетни. Майское солнце, ещё не по-летнему жаркое, но уже щедрое, золотило макушки тополей, пробивалось сквозь кружевную крону и рисовало на стенах маленькой комнаты подвижные, живые узоры, похожие на танцующих фей. В этой тесной, но уже почти родной клетушке, витали запахи новой ткани, сушёной лаванды, которую Лена развесила в холщовых мешочках, чтобы отпугнуть моль, и дерева от раскройного стола, собранного Артёмом всего пару недель назад...

Галина узнала обо всём в четверг, двадцать третьего октября, в шестнадцать сорок. Точное время она запомнила, потому что как раз смотрела на кухонные часы, когда Борис произнёс это. Он стоял в дверном проёме, одетый в куртку, с дорожной сумкой у ног. Сумку она купила ему три года назад на распродаже в «Спортмастере», тёмно-синюю, с жёлтой молнией. И вот теперь эта сумка стояла набитая, молния натянулась, один край торчал наружу. Край полотенца. Бежевого, из их ванной. — Галя, я ухожу, — сказал он...