Кастрюля остывала на плите, а Зинаида сидела на табуретке и считала тарелки. Три штуки, пустые до блеска, будто вылизанные. Каждое воскресенье повторялось одинаково. Борщ к двум часам. Пирожки к трём. И тишина к половине пятого, когда последняя машина отъезжала от подъезда. Ей было шестьдесят два. Рост сто пятьдесят восемь, руки сухие от соды и горячей воды, и привычка поправлять фартук даже когда фартука на ней не было. Она делала это сейчас, сидя в домашнем халате, пальцы гладили ткань на животе, будто искали завязки...