— Дарственную? На тебя? — голос у Марины сорвался, стал тонким и противным, как надломленная ветка. Она сидела за кухонным столом, а перед ней лежал распечатанный лист. В комнате пахло вчерашней жареной картошкой и мужским потом. — Ты меня за дуру держишь, Макс? Он стоял у балконной двери, спиной к ноябрьскому слякотному дню, за окном которого хлюпали колёса по лужам. Шестого числа выпал снег, растаял к обеду, и с тех пор Москва была серая, как мышиная шкурка. Максим повернулся, лицо у него было...