Лейла считала собственный пульс, прижав язык к нёбу, чтобы не двигались губы. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Пальцы повитухи, сухие и шершавые, как старая черепица, надавили под пупком, сместились ниже, замерли. Лейла перестала считать. Во рту стало кисло, будто она разжевала незрелую алычу. Вокруг стоял гул женского невольничьего рынка. Среда, день торговли. Мужские голоса перекатывались под низкими сводами галереи, мешаясь с запахом пота, кардамона и сырого камня. Где-то справа плакала девочка — тонко, монотонно, как скрипит ставень на ветру...