В середине июля Мария Патрикевна снова вышла к стеллажам с травами — тем самым, что годами спасали её от бессловесной тревоги, накатанной ещё с молодости. Она перебирала сухие стебли осторожно, как будто в каждом скрывалась чья-то память, и всё же чувствовала: руки у неё чуть дрожат, не от старости — от какого-то внутреннего, тихого размышления, которое сама себе боялась признать. Каждый год одно и то же: жара, запах сушёного зверобоя, тонкие тени от оконной рамы… а внутри то тяжёлое чувство, которое...