— Положи планшет, Алиса. Я сказал, положи. Борис Павлович вырвал из ее рук планшет и с грохотом швырнул его на полированный стол из массива дуба. Корпус треснул, на экране вспыхнула и погасла тонкая синяя полоса. Алиса отшатнулась, уперлась поясницей в край мраморного подоконника и вскинула подбородок. Сердце колотилось у самых ребер, пальцы мгновенно похолодели. — Вы не имеете права трогать мои вещи. — В этом доме все мое, — свекр шагнул вплотную, накрыв ее запахом дорогой кожи и табака. — И вещи, и мебель, и твои эскизы...

Зима в тот год в Ольховке была ранняя и с характером. С Михайлова дня ударили морозы, да такие, что воробьи на лету звенели, а колодезный журавль по утрам скрипел не по-людски, а будто жаловался. Снегу навалило по самые окна. Дорогу к большаку замело так, что автолавка, которая по вторникам и пятницам привозила в деревню хлеб, крупу да конфеты-подушечки для ребятни, третий раз не пробилась и сгинула где-то в районе. Нина Егоровна Прохорова, вдова, бывшая доярка, а ныне пенсионерка при кошке и огороде, в тот вторник глянула в хлебницу, повздыхала, повязала клетчатый платок и пошла на остановку...