Время в разломе текло иначе. Его нельзя было измерить часами или сменами света — только ритмом нашего дыхания, тактом работы машинки, пульсацией общего кокона. Мы существовали в подвешенном состоянии между сном и бодрствованием, где грань между мыслью и реальностью истончилась до предела...