Роман Ильич Самохин, тридцати семи лет от роду, сидел в прихожей на пуфе для обуви, который угрожающе скрипел под его весом, и смотрел на четыре пары детской обуви, выстроившихся в неровный ряд у порога. Кроссовки старшего, Максима, уже сорокового размера, почти с мужскую ногу, стояли рядом с розовыми сапожками младшей, Василисы. И в этом хаосе из подошв и шнурков была какая-то злая арифметика, которую он отказывался понимать до самого последнего времени, пока цифры в квитанциях за коммуналку...

Майя допила третью чашку кофе и посмотрела на мужа, Витю, который уже битый час гипнотизировал взглядом смету на ремонт родительской «двушки» в старом фонде на Речной. Ремонт подошел к концу, и вместе с последним прикрученным плинтусом в воздухе семьи Поволяевых повис вопрос, который раньше просто задвигали в дальний угол. — Вить, ну ты ей скажи или я скажу, — Майя со стуком поставила чашку на стол. — Если мы сейчас это не сделаем, она так и просидит в своих берушах до тридцатника и даже есть себе не разогреет...

Марина стояла у окна в коридоре школы, сжимая в пальцах телефон, и смотрела на пустой двор, где ветер гонял по асфальту сухие листья. А в голове у нее билась мысль — ну почему, почему каждый раз, когда ты пытаешься защитить своего ребенка, ты автоматически становишься истеричкой, скандалисткой, яжматерью, которая слишком близко к сердцу воспринимает обычные детские игры. Она уже третий раз за последние две недели приезжала в школу посреди рабочего дня. Отпрашиваясь у начальника, который кривил...