Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль...

Небо над Бухтой Приключений затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Моросил мелкий, противный дождь, который, казалось, проникал под кожу, в самую душу. Маршал стоял у края свежевырытой могилы на старом кладбище за городом, и его черная медицинская форма — та самая, в которой он вчера делал вскрытие — намокала, тяжелела, прилипала к шерсти. Он опять спешил. С утра, едва проснувшись, он метался по базе в панике: нужно было найти чистые носки, проверить, высохли ли штаны после вчерашнего, переодеться, успеть к выносу тела...